Владимир Маяковский (Маяковский). Синий шелк зализанная гладь маяковский


Владимир Маяковский (Маяковский) — Викитека

В. Маяковский

Вам ли понять,почему я,спокойный,насмешек грозоюдушу на блюде несук обеду идущих лет.С небритой щеки площадейстекая ненужной слезою,я,10 быть может,последний поэт.Замечали вы —качаетсяв каменных аллеяхполосатое лицо повешенной скуки,а у мчащихся рекна взмыленных шеяхмосты заломили железные руки.Небо плачет20 безудержно,звонко;а у облачкагримаска на морщинке ротика,как будто женщина ждала ребенка,а бог ей кинул кривого идиотика.Пухлыми пальцами в рыжих волосикахсолнце изласкало вас назойливостью овода —в ваших душах выцелован раб.Я, бесстрашный,30 ненависть к дневным лучам понёс в веках;с душой натянутой, как нервы про̀вода,я —царь ламп!Придите все ко мне,кто рвал молчание,кто вылоттого, что петли полдней туги, —я вам откроюсловами40 простыми, как мычанье,наши новые души,гудящие,как фонарные дуги.Я вам только головы пальцами трону,и у васвырастут губыдля огромных поцелуеви язык,родной всем народам.50 А я, прихрамывая душонкой,уйду к моему тронус дырами звезд по истертым сводам.Лягу,светлый,в одеждах из ленина мягкое ложе из настоящего навоза,и тихим,целующим шпал колени,обнимет мне шею колесо паровоза.

Весело. Сцена — город в паутине улиц. Праздник нищих. ОдинВ. Маяковский. Проходящие приносят еду — железного сельдя с вывески,золотой огромный калач, складки желтого бархата. В. Маяковский

60 Милостивые государи!Заштопайте мне душу,пустота сочиться не могла бы.Я не знаю, плевок — обида или нет.Я сухой, как каменная баба.Меня выдоили.Милостивые государи,хотите —сейчас перед вами будет танцевать замечательный поэт?

Входит старик с черными сухими кошками.Гладит. Весь — борода. В. Маяковский

Ищите жирных в домах-скорлупах70 и в бубен брюха веселье бейте!Схватите за ноги глухих и глупыхи дуйте в уши им, как в ноздри флейте.Разбейте днища у бочек злости,ведь я горящий булыжник дум ем.Сегодня в вашем кричащем тостея овенчаюсь моим безумием.

Сцена постепенно наполняется. Человек без уха. Человек безголовы и др. Тупые. Стали беспорядком, едят дальше. В. Маяковский

Граненых строчек босой алмазник,взметя перины в чужих жилищах,зажгу сегодня всемирный праздник80 таких богатых и пестрых нищих.

Старик с кошками

Оставь.Зачем мудрецам погремушек потеха?Я — тысячелетний старик.И вижу — в тебе на кресте из смехараспят замученный крик.Легло на город громадное гореи сотни махоньких горь.А свечи и лампы в галдящем спорепокрыли шопоты зорь.90 Ведь мягкие луны не властны над нами, —огни фонарей и нарядней и хлеще.В земле городов нареклись господамии лезут стереть нас бездушные вещи.А с неба на вой человечьей ордыглядит обезумевший бог.И руки в отрепьях его бороды,изъеденных пылью дорог.Он — бог,а кричит о жестокой расплате,100 а в ваших душонках поношенный вздошек.Бросьте его!Идите и гладьте —гладьте сухих и черных кошек!Громадные брюха возьмете хвастливо,лоснящихся щек надуете пышки.Лишь в кошках,где шерсти вороньей отливы,наловите глаз электрических вспышки.Весь лов этих вспышек110 (он будет обилен!)вольем в провода,в эти мускулы тяги, —заскачут трамваи,пламя светилензареет в ночах, как победные стяги.Мир зашеве́лится в радостном гриме,цветы испавлинятся в каждом окошке,по рельсам потащат людей,а за ними120 все кошки, кошки, черные кошки!Мы солнца приколем любимым на платье,из звезд накуем серебрящихся брошек.Бросьте квартиры!Идите и гладьте —гладьте сухих и черных кошек!

Человек без уха

Это — правда!Над городом— где флюгеров древки —женщина130 — черные пещеры век —мечется,кидает на тротуары плевки, —а плевки вырастают в огромных калек.Отмщалась над городом чья-то вина, —люди столпились,табуном бежали.А там,в обоях,меж тенями вина,140 сморщенный старикашка плачет на рояле.

Окружают.

Над городом ширится легенда мук.Схватишься за ноту —пальцы окровавишь!А музыкант не может вытащить рукиз белых зубов разъяренных клавиш.

Все в волнении.

И вотсегодняс утрав душу150 врезал матчиш[3] гу́бы.Я ходил, подергиваясь,руки растопыря,а везде по крышам танцевали трубы,и каждая коленями выкидывала 44!Господа!Остановитесь!Разве это можно?!Даже переулки засучили рукава для драки.А тоска моя растет,160 непонятна и тревожна,как слеза на морде у плачущей собаки.

Еще тревожнее. Старик с кошками

Вот видите!Вещи надо рубить!Недаром в их ласках провидел врага я!

Человек с растянутым лицом

А, может быть, вещи надо любить?Может быть, у вещей душа другая?

Человек без уха

Многие вещи сшиты наоборот.Сердце не сердится,к злобе глухо.

Человек с растянутым лицом (радостно поддакивает).

170 И там, где у человека вырезан рот,многим вещам пришито ухо!

В. Маяковский (поднял руку, вышел в середину).

Злобой не мажьте сердец концы!Вас,детей моих,буду учить непреклонно и строго.Все вы, люди,лишь бубенцына колпаке у бога.Я180 ногой, распухшей от исканий,обошели вашу сушуи еще какие-то другие страныв домино и в маске темноты.Я искалее,невиданную душу,чтобы в губы-раныположить ее целящие цветы.

(Остановился.)

190 И опять,как рабв кровавом поте,тело безумием качаю.Впрочем,раз нашел ее —душу.Вышлав голубом капоте,говорит;200 «Садитесь!Я давно вас ждала.Не хотите ли стаканчик чаю?»

(Остановился.)

Я — поэт,я разницу стермежду лицами своих и чужих.В гное моргов искал сестер.Целовал узорно больных.А сегодняна желтый костер,210 спрятав глубже слёзы морей,я взведу и стыд сестери морщины седых матерей!На тарелках зализанных залбудем жрать тебя, мясо, век!

Срывает покрывал. Громадная женщина. Боязливо. ВбегаетОбыкновенный молодой человек. Суетится. В. Маяковский (в стороне — тихо).

Милостивые государи!Говорят,где-то— кажется, в Бразилии —есть один счастливый человек!

Обыкновенный молодой человек (подбегает к каждому, цепляется).

220 Милостивые государи!Стойте!Милостивые государи!Господин,господин,скажите скорей:это здесь хотят сжечьматерей?Господа!Мозг людей остер,230 но перед тайнами мира ник;а ведь вы зажигаете костериз сокровищ знаний и книг!Я придумал машинку для рубки котлет.Я умом вовсе не плох!У меня есть знакомый —он двадцать пять летработаетнад капканом для ловли блох.У меня жена есть,240 скоро родит сына или дочку,а вы — говорите гадости!Интеллигентные люди!Право, как будто обидно.

Человек без уха

Молодой человек,встань на коробочку!

Из толпы

Лучше на бочку!

Человек без уха

А то вас совсем не видно!

Обыкновенный молодой человек

И нечего смеяться!У меня братец есть,250 маленький, —вы придете и будете жевать его кости.Вы всё хотите съесть!

Тревога. Гудки. За сценой крики: «Штаны, штаны!» В. Маяковский

Бросьте!

Обыкновенного молодого человека обступают со всех сторон.

Если б вы так, как я, голодали —даливостока и западавы бы глодали,как гложут кость небосводазаводов копченые рожи!

Обыкновенный молодой человек

260 Что же, —значит, ничто любовь?У меня есть Сонечка сестра!

(На коленях.)

Милые!Не лейте кровь!Дорогие,не надо костра!

Тревога выросла. Выстрелы. Начинает медленно тянуть однуноту водосточная труба. Загудело железо крыш. Человек с растянутым лицом

Если б вы так, как я, любили,вы бы убили любовьили лобное место нашли270 и растлили бшершавое потное небои молочно-невинные звезды.

Человек без уха

Ваши женщины не умеют любить,они от поцелуев распухли, как губки.

Вступают удары тысячи ног в натянутое брюхо площади. Человек с растянутым лицом

А из моей душитоже можно сшитьтакие нарядные юбки!

Волнение не помещается. Все вокруг громадной женщины. Взваливают наплечи. Тащат. Вместе

Идем, —где за святость280 распяли пророка,тела отдадим раздетому плясу,на черном граните греха и порокапоставим памятник красному мясу.

Дотаскивают до двери. Оттуда торопливые шаги. Человек без глаза иноги. Радостный. Безумие надорвалось. Женщину бросили. Человек без глаза и ноги

Стойте!На улицах,где лица —как бремя,у всех одни и те ж,сейчас родила старуха-время290 огромныйкриворотый мятеж!Смех!Перед мордами вылезших годовонемели земель старожилы,а злобавздувала на лбах городовре́ки —тысячеверстые жилы.Медленно,300 в ужасе,стрелки во́лосподымался на лысом темени времен.И вдругвсе вещикинулись,раздирая голос,скидывать лохмотья изношенных имен.Винные витрины,как по пальцу сатаны,310 сами плеснули в днища фляжек.У обмершего портногосбежали штаныи пошли —одни! —без человечьих ляжек!Пьяный —разинув черную пасть —вывалился из спальни комод.Корсеты слезали, боясь упасть,320 из вывесок «Robes et modes»[4].Каждая калоша недоступна и строга.Чулки-кокоткиигриво щурятся.Я летел, как ругань.Другая ногаеще добегает в соседней улице.Что же,вы,кричащие, что я калека?! —330 старые,жирные,обрюзгшие враги!Сегодняв целом мире не найдете человека,у которогодвеодинаковыеноги!

Занавес

 

Скучно. Площадь в новом городе. В. Маяковский переоделся в тогу.Лавровый венок. За дверью многие ноги. Человек без глаза и ноги (услужливо).

Поэт!340 Поэт!Вас объявили князем.Покорныетолпятся за дверью,пальцы сосут.Перед каждым положен наземькакой-то смешной сосуд.В. МаяковскийЧто же,пусть идут!

Робко. Женщины с узлами. Много кланяются. Первая

Вот это слёзка моя —350 возьмите!Мне не нужна она.Пусть.Вот она,белая,в шелке из нитейглаз, посылающих грусть!

В. Маяковский (беспокойно).

Не нужна она,зачем мне?

(Следующей.)

И у вас глаза распухли?

Вторая (беспечно).

360 Пустяки!Сын умирает.Не тяжко.Вот еще слеза.Можно на туфлю.Будет красивая пряжка.

В. Маяковский (испуган) Третья

Вы не смотри́те,что ягрязная.Вымоюсь —370 буду чище.Вот вам и моя слеза,праздная,большая слезища.

В. Маяковский

Будет!Их уже гора.Да и мне пора.Кто этот очаровательный шатен?

Газетчики

Фигаро!Фигаро!380 Матэн!

Человек с двумя поцелуями. Все оглядывают. Говорят вперебой.

Смотрите —какой дикий!Отойдите немного.Темно.Пустите!Молодой человек,не икайте!

Человек без головы

И-и-и-и...Э-э-э-э...

Человек с двумя поцелуями

390 Тучи отдаются небу,рыхлы и гадки.День гиб.Девушки воздуха тоже до золота падки,и им только деньги.

В. Маяковский

Что?

Человек с двумя поцелуями

Деньги и деньги б!

Голоса

Тише!Тише!

Человек с двумя поцелуями (танец с дырявыми мячами).

Большому и грязному человеку400 подарили два поцелуя.Человек был неловкий,не знал,что с ними делать,куда их деть.Город,весь в празднике,возносил в соборах аллилуя,люди выходили красивое надеть.А у человека было холодно,410 и в подошвах дырочек овальцы.Он выбрал поцелуй,который побольше,и надел, как калошу.Но мороз ходил злой,укусил его за пальцы.«Что же, —рассердился человек, —я эти ненужные поцелуи брошу!»Бросил.420 И вдругу поцелуя выросли ушки,он стал вертеться,тоненьким голосочком крикнул:«Мамочку!»Испугался человек.Обернул лохмотьями души своей дрожащее тельце,понес домой,чтобы вставить в голубенькую рамочку.Долго рылся в пыли по чемоданам430 (искал рамочку).Оглянулся —поцелуй лежит на диване,громадный,жирный,вырос,смеется,бесится!«Господи! —заплакал человек, —440 никогда не думал, что я так устану.Надо повеситься!»И пока висел он,гадкий,жаленький, —в будуарах женщины— фабрики без дыма и труб —миллионами выделывали поцелуи,всякие,большие,450 маленькие, —мясистыми рычагами шлепающих губ.

Вбежавшие дети-поцелуи (резво).

Нас массу выпустили.Возьмите!    Сейчас остальные придут.    Пока — восемь.    Я —    Митя.    Просим!

Каждый кладет слезу. В. Маяковский

Господа!460 Послушайте, —я не могу!Вам хорошо,а мне с болью-то как?

Угрозы:

Ты поговори еще там!Мы из тебя сделаем рагу,как из кролика!

Старик с одной ощипанной кошкой

Ты один умеешь песни петь

(На груду слёз.)

Отнеси твоему красивому богу,

В. Маяковский

Пустите сесть!

Не дают. В. Маяковский неуклюже топчется, собирает слезы в чемодан.Стал с чемоданом.

470 Хорошо!Дайте дорогу!Думал —радостный буду.Блестящий глазамисяду на трон,изнеженный телом грек.Нет!Век,дорогие дороги,480 не забудуваши ноги худыеи седые волосы северных рек!Вот и сегодня —выйду сквозь город,душуна копьях домовоставляя за клоком клок.Рядом луна пойдет —туда,490 где небосвод распорот.Поравняется,на секунду примерит мой котелок.Яс ношей моейиду,спотыкаюсь,ползудальшена север,500 туда,где в тисках бесконечной тоскипальцами волнвечногрудь рветокеан-изувер.Я добреду —усталый,в последнем бредуброшу вашу слезу510 темному богу грозу истока звериных вер.

Занавес

 

ru.wikisource.org

5 САМЫХ НЕЖНЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ МАЯКОВСКОГО

Мы знаем Маяковского как поэта-пролетария, воспевшего красные знамена и образ пролетариата. Но не только для партии писал Маяковский. Его нежные, полные чувства стихи о любви врезаются в сердце и остаются там навсегда. В День рождения поэта ZU публикует 5 красивейших лирических произведений поэта.

105905_or

ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ ЯКОВЛЕВОЙ

В поцелуе рук ли,губ ли,в дрожи телаблизких мнекрасныйцветмоих республиктожедолженпламенеть.Я не люблюпарижскую любовь:любую самочкушелками разукрасьте,потягиваясь, задремлю,сказав —тубо —собакамозверевшей страсти.Ты одна мнеростом вровень,стань же рядомс бровью брови,дайпро этотважный вечеррассказатьпо-человечьи.Пять часов,и с этих порстихлюдейдремучий бор,вымергород заселенный,слышу лишьсвисточный спорпоездов до Барселоны.В черном небемолний поступь,громругнейв небесной драме,-не гроза,а этопросторевность двигает горами.Глупых словне верь сырью,не пугайсяэтой тряски,-я взнуздаю,я смирючувстваотпрысков дворянских.Страсти корьсойдет коростой,но радостьнеиссыхаемая,буду долго,буду просторазговаривать стихами я.Ревность,жены,слезы…ну их!-вспухнут вехи,впору Вию.Я не сам,а яревнуюза Советскую Россию.Виделна плечах заплаты,ихчахоткалижет вздохом.Что же,мы не виноваты —ста мильонамбыло плохо.Мытеперьк таким нежны —спортомвыпрямишь не многих,-вы и намв Москве нужны,не хватаетдлинноногих.Не тебе,в снегаи в тифшедшейэтими ногами,здесьна ласкивыдать ихв ужиныс нефтяниками.Ты не думай,щурясь простоиз-под выпрямленных дуг.Иди сюда,иди на перекрестокмоих большихи неуклюжих рук.Не хочешь?Оставайся и зимуй,и этооскорблениена общий счет нанижем.Я все разнотебякогда-нибудь возьму —однуили вдвоем с Парижем.

1928

395808

ЛИЛИЧКА!

Дым табачный воздух выел.Комната —глава в крученыховском аде.Вспомни —за этим окномвпервыеруки твои, исступленный, гладил.Сегодня сидишь вот,сердце в железе.День еще —выгонишь,можешь быть, изругав.В мутной передней долго не влезетсломанная дрожью рука в рукав.Выбегу,тело в улицу брошу я.Дикий,обезумлюсь,отчаяньем иссечась.Не надо этого,дорогая,хорошая,дай простимся сейчас.Все равнолюбовь моя —тяжкая гиря ведь —висит на тебе,куда ни бежала б.Дай в последнем крике выреветьгоречь обиженных жалоб.Если быка трудом уморят —он уйдет,разляжется в холодных водах.Кроме любви твоей,мненету моря,а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.Захочет покоя уставший слон —царственный ляжет в опожаренном песке.Кроме любви твоей,мненету солнца,а я и не знаю, где ты и с кем.Если б так поэта измучила,онлюбимую на деньги б и славу выменял,а мнени один не радостен звон,кроме звона твоего любимого имени.И в пролет не брошусь,и не выпью яда,и курок не смогу над виском нажать.Надо мною,кроме твоего взгляда,не властно лезвие ни одного ножа.Завтра забудешь,что тебя короновал,что душу цветущую любовью выжег,и суетных дней взметенный карнавалрастреплет страницы моих книжек…Слов моих сухие листья лизаставят остановиться,жадно дыша?

Дай хотьпоследней нежностью выстелитьтвой уходящий шаг.

26 мая, 1916

a7547b66200c

ФЛЕЙТА-ПОЗВОНОЧНИК

поэма

За всех вас,которые нравились или нравятся,хранимых иконами у души в пещере,как чашу вина в застольной здравице,подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —не поставить ли лучшеточку пули в своем конце.Сегодня яна всякий случайдаю прощальный концерт.

Память!Собери у мозга в залелюбимых неисчерпаемые очереди.Смех из глаз в глаза лей.Былыми свадьбами ночь ряди.Из тела в тело веселье лейте.Пусть не забудется ночь никем.Я сегодня буду играть на флейте.На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.Куда уйду я, этот ад тая!Какому небесному Гофманувыдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.Праздник нарядных черпал и черпал.Думаю.Мысли, крови сгустки,больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,чудотворцу всего, что празднично,самому на праздник выйти не с кем.Возьму сейчас и грохнусь навзничьи голову вымозжу каменным Невским!Вот я богохулил.Орал, что бога нет,а бог такую из пекловых глубин,что перед ней гора заволнуется и дрогнет,вывел и велел:люби!

Бог доволен.Под небом в кручеизмученный человек одичал и вымер.Бог потирает ладони ручек.Думает бог:погоди, Владимир!Это ему, ему же,чтоб не догадался, кто ты,выдумалось дать тебе настоящего мужаи на рояль положить человечьи ноты.Если вдруг подкрасться к двери спаленной,перекрестить над вами стёганье одеялово,знаю —запахнет шерстью паленной,и серой издымится мясо дьявола.А я вместо этого до утра раннегов ужасе, что тебя любить увели,металсяи крики в строчки выгранивал,уже наполовину сумасшедший ювелир.В карты бы играть!В виновыполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!Не хочу!Все равноя знаю,я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,боже,боже мой,если звезд ковер тобою выткан,если этой боли,ежедневно множимой,тобой ниспослана, господи, пытка,судейскую цепь надень.Жди моего визита.Я аккуратный,не замедлю ни на день.Слушай,всевышний инквизитор!

Рот зажму.Крик ни один имне выпущу из искусанных губ я.Привяжи меня к кометам, как к хвостамлошадиным,и вымчи,рвя о звездные зубья.Или вот что:когда душа моя выселится,выйдет на суд твой,выхмурясь тупенько,ты,Млечный Путь перекинув виселицей,возьми и вздерни меня, преступника.Делай что хочешь.Хочешь, четвертуй.Я сам тебе, праведный, руки вымою.Только —слышишь! —убери проклятую ту,которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.Куда я денусь, этот ад тая!Какому небесному Гофманувыдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,в дымах забывшее, что голубо,и тучи, ободранные беженцы точно,вызарю в мою последнюю любовь,яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою ревскопазабывших о доме и уюте.Люди,слушайте!Вылезьте из окопов.После довоюете.

Даже если,от крови качающийся, как Бахус,пьяный бой идет —слова любви и тогда не ветхи.Милые немцы!Я знаю,на губах у васгётевская Гретхен.Француз,улыбаясь, на штыке мрет,с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,если вспомнятв поцелуе роттвой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,которую столетия выжуют.Сегодня к новым ногам лягте!Тебя пою,накрашенную,рыжую.

Может быть, от дней этих,жутких, как штыков острия,когда столетия выбелят бороду,останемся толькотыи я,бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,спрячешься у ночи в норе —я в тебя вцелую сквозь туманы Лондонаогненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,где львы начеку,-тебепод пылью, ветром рваной,положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,смотришь —тореадор хорош как!И вдруг яревность метну в ложимрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный —думать,хорошо внизу бы.Это япод мостом разлился Сеной,зову,скалю гнилые зубы.С другим зажгешь в огне рысаковСтрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,луной томлю, ждущий и голенький.Сильный,понадоблюсь им я —велят:себя на войне убей!Последним будеттвое имя,запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?Святой Еленой?Буре жизни оседлав валы,я — равный кандидати на царя вселенной,и накандалы.

Быть царем назначено мне —твое личикона солнечном золоте моих монетвелю народу:вычекань!А там,где тундрой мир вылинял,где с северным ветром ведет река торги,-на цепь нацарапаю имя Лилинои цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,выщетинившиеся,звери точно!Это, может быть,последняя в мире любовьвызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.Запрусь одинокий с листом бумаги я.Творись, просветленных страданием словнечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,почувствовал —в доме неладно.Ты что-то таила в шелковом платье,и ширился в воздухе запах ладана.Рада?Холодное«очень».Смятеньем разбита разума ограда.Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,все равноне спрячешь трупа.Страшное слово на голову лавь!Все равнотвой каждый мускулкак в рупортрубит:умерла, умерла, умерла!Нет,ответь.Не лги!(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могилвырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.Нету дна там.Кажется,рухну с помоста дней.Я душу над пропастью натянул канатом,жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,любовь его износила уже.Скуку угадываю по стольким признакам.Вымолоди себя в моей душе.Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,каждый за женщину платит.Ничего,если покатебя вместо шика парижских платьеводену в дым табака.Любовь мою,как апостол во время оно,по тысяче тысяч разнесу дорог.Тебе в веках уготована корона,а в короне слова мои —радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играмизавершали победу Пиррову,Я поступью гения мозг твой выгромил.Напрасно.Тебя не вырву.

Радуйся,радуйся,ты доконала!Теперьтакая тоска,что только б добежать до каналаи голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.Как ты груба ими.Прикоснулся и остыл.Будто целую покаянными губамив холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопалидвери.Вошел он,весельем улиц орошен.Якак надвое раскололся в вопле,Крикнул ему:«Хорошо!Уйду!Хорошо!Твоя останется.Тряпок нашей ей,робкие крылья в шелках зажирели б.Смотри, не уплыла б.Камнем на шеенавесь жене жемчуга ожерелий!»

Ох, этаночь!Отчаянье стягивал туже и туже сам.От плача моего и хохотаморда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,глазами вызарила ты на ковре его,будто вымечтал какой-то новый Бяликослепительную царицу Сиона евреева.

В мукеперед той, которую отдал,коленопреклоненный выник.Король Альберт,все городаотдавший,рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!Весеньтесь жизни всех стихий!Я хочу одной отравы —пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,всего его лишив,вымучившая душу в бреду мою,прими мой дар, дорогая,больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.Творись,распятью равная магия.Видите —гвоздями словприбит к бумаге я.

1915

Маяковский1

СЕБЕ, ЛЮБИМОМУ

Четыре.Тяжелые, как удар.«Кесарево кесарю — богу богово».А такому,как я,ткнуться куда?Где мне уготовано логово?

Если бы я былмаленький,как океан,-на цыпочки волн встал,приливом ласкался к луне бы.Где любимую найти мне,Такую, как и я?Такая не уместилась бы в крохотное небо!

О, если б я нищ был!Как миллиардер!Что деньги душе?Ненасытный вор в ней.Моих желаний разнузданной ордене хватит золота всех Калифорний.

Если б быть мне косноязычным,как Дантили Петрарка!Душу к одной зажечь!Стихами велеть истлеть ей!И словаи любовь моя —триумфальная арка:пышно,бесследно пройдут сквозь неелюбовницы всех столетий.

О, если б был ятихий,как гром,-ныл бы,дрожью объял бы земли одряхлевший скит.Я если всей его мощьювыреву голос огромный,-кометы заломят горящие руки,бросаясь вниз с тоски.

Я бы глаз лучами грыз ночи —о, если б был ятусклый, как солце!Очень мне надосияньем моим поитьземли отощавшее лонце!

Пройду,любовищу мою волоча.В какой ночибредовой,недужнойкакими Голиафами я зачат —такой большойи такой ненужный?

1916

1034931-i_016

КОФТА ФАТА

Я сошью себе черные штаныиз бархата голоса моего.Желтую кофту из трех аршин заката.По Невскому мира, по лощеным полосам его,профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:«Ты зеленые весны идешь насиловать!»Я брошу солнцу, нагло осклабившись:«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубо,а земля мне любовница в этой праздничной чистке,я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бои острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие мое мясо, и этадевушка, смотрящая на меня, как на брата,закидайте улыбками меня, поэта,-я цветами нашью их мне на кофту фата!

1914

www.uspeh.club

Маяковский Владимир Владимирович. Хорошо !

   поет   в уши это   тянется угар из-под черных вьюшек. Четверо сосулек свернулись,   уснули. Приходят   люди, ходят,   будят. Добудились еле с углей   угорели. В окно   сугроб.   Глядит горбат. Не вымерзли покамест? Морозы   в ночь   идут, скрипят снегами - сапогами. Небосвод,   наклонившийся   на комнату мою, морем   заката   облит. По розовой   глади   моря,   на юг тучи-корабли. За гладь,   за розовую, бросать якоря, туда,   где березовые дрова   горят. Я много   в теплых странах плутал. Но только   в этой зиме понятной   стала   мне   теплота любовей,   дружб   и семей. Лишь лежа   в такую вот гололедь, зубами   вместе   проляскав поймешь:   нельзя   на людей жалеть ни одеяло,   ни ласку. Землю,   где воздух,   как сладкий морс, бросишь   и мчишь, колеся, но землю,   с которою   вместе мерз, вовек   разлюбить нельзя.   14   Скрыла   та зима,   худа и строга, всех,   кто навек   ушел ко сну. Где уж тут словам!   И в этих   строках боли   волжской   я не коснусь Я дни беру   из ряда дней, что с тыщей   дней   в родне. Из серой   полосы   деньки, их гнали   годы   водникине очень   сытенькие, не очень   голодненькие. Если   я   чего написал, если   чего   сказалтому виной   глаза-небеса, любимой   моей   глаза. Круглые   да карие, горячие   до гари. Телефон   взбесился шалый, в ухо   грохнул обухом: карие   глазища   сжала голода   опухоль. Врач наболталчтоб глаза   глазели, нужна   теплота, нужна   зелень. Не домой,   не на суп, а к любимой   в гости две   морковинки   несу за зеленый хвостик. Я много дарил   конфект да букетов, но больше   всех   дорогих даров я помню   морковь драгоценную эту и пол   полена   березовых дров. Мокрые,   тощие под мышкой   дровинки, чуть   потолще средней бровинки. Вспухли щеки. Глазки   щелки. Зелень   и ласки выходили глазки. Больше   блюдца, смотрят   революцию. Мне   легше, чем всем,я Маяковский. Сижу   и ем кусок   конский. Скрип   дверь,   плача. Сестра   младшая. -Здравствуй, Володя! -Здравствуй, Оля! -завтра новогодиенет ли   соли?Делю,   в ладонях вешаю щепотку   отсыревшую. Одолевая   снег   и страх, скользит сестра,   идет сестра, бредет   трехверстной Преснею солить   картошку пресную. Рядом   мороз шел   и рос. Затевал   щекоткуотдай   щепотку. Пришла,   а соль   не валитсяпримерзла   к пальцам. За стенкой   шарк: "Иди,   жена, продай   пиджак, купи   пшена". Окно,   с него идут   снега, мягка   снегов, тиха   нога. Бела,   гола столиц   скала. Прилип   к скале лесов   скелет. И вот   из-за леса   небу в шаль вползает   солнца   вша. Декабрьский   рассвет,   изможденный   и поздний, встает   над Москвой   горячкой тифозной. Ушли   тучи к странам   тучным. За тучей   берегом лежит   Америка. Лежала,   лакала кофе,   какао. В лицо вам,   толще   свиных причуд, круглей   ресторанных блюд, из нищей   нашей   земли   кричу: Я землю   эту   люблю. Можно   забыть,   где и когда пузы растил   и зобы, но землю,   с которой   вдвоем голодал,нельзя   никогда   забыть!   15   Под ухом   самым   лестница ступенек на двести,несут   минуты-вестницы по лестнице   вести. Дни пришли   и топали: -Дожили,   вот вам,нету   топлив брюхам   заводным. Дымом   небесный   лак помутив, до самой трубы,   до носа локомотив стоит   в заносах. Положив   на валенки   цветные заплаты, из ворот,   из железного зёва, снова   шли,   ухватясь за лопаты, все,   кто мобилизован. Вышли   за лес, вместе   взялись. Я ли,   вы ли, откопали,   вырыли. И снова   поезд   катит за снежную   скатерть. Слабеет   тело без ед   и питья, носилки сделали, руки сплетя. Теперь   запевай,   и домой можнода на руки   положено пять   обмороженных. Сегодня   на лестнице,   грязной и тусклой, копались   обывательские   слухи-свиньи. Деникин   подходит   к самой,   к тульской, к пороховой   сердцевине. Обулись обыватели,   по пыли печатают шепотоголосые   кухарочьи хоры. -Будет...   крупичатая!..   пуды непочатые... ручьи-чаи,   сухари,   сахары. Бли-и-и-зко беленькие, береги керенки!Но город   проснулся,   в плакаты кадрованный,это   партия звала:   "Пролетарий, на коня!" И красные   скачут   на юг   эскадроныМамонтова   нагонять. Сегодня   день   вбежал второпях, криком   тишь   порвав, простреленным   легким   часто хрипя, упал   и кончился,   кровав. Кровь   по ступенькам   стекала на пол, стыла   с пылью пополам и снова   на пол   каплями   капала из-под пули   Каплан. Четверолапые   зашагали, визг   шел   шакалий. Салоп   говорит   чуйке, чуйка   салопу: -Заёрзали   длинноносые щуки! Скоро   всех   слопают!А потом   топырили   глаза-тарелины в длинную   фамилий   и званий тропу. Ветер   сдирает   списки расстрелянных, рвет,   закручивает   и пускает в трубу. Лапа   класса   лежит на хищникеЛубянская   лапа   Че-ка. -Замрите, враги!   Отойдите, лишненькие! Обыватели!   Смирно!   У очага!Миллионный   класс   вставал за Ильича против   белого   чудовища клыкастого, и вливалось   в Ленина,   леча, этой воли   лучшее лекарство. Хоронились   обыватели   за кухни,   за пеленки. -Нас не трогайте   мы   цыпленки. Мы только мошки, мы ждем кормежки. Закройте,   время,   вашу пасть! Мы обывателинас обувайте вы, и мы   уже   за вашу власть.А утром   небо   веча звонница! Вчерашний   день   виня во лжи, расколоколивали   птицы и солнце: жив,   жив,   жив,   жив! И снова дни   чередой заводной сбегались   и просили. - Идем   за нами   "еще одно усилье". От боя к труду   от труда до атак,в голоде,   в холоде   и наготе держали   взятое,   да так, что кровь   выступала из-под ногтей. Я видел   места,   где инжир с айвой росли   без труда   у рта моего,к таким   относишься иначе. Но землю,   которую   завоевал и полуживую   вынянчил, где с пулей встань,   с винтовкой ложись, где каплей   льешься с массами,с такою   землею   пойдешь   на жизнь, на труд,   на праздник   и на смерть!   16   Мне   рассказывал   тихий еврей, Павел Ильич Лавут: "Только что   вышел я   из дверей, вижу   они плывут..." Бегут   по Севастополю к дымящим пароходам. За день   подметок стопали, как за год похода. На рейде   транспорты   и транспорточки, драки,   крики,   ругня,   мотня, бегут   добровольцы,   задрав порточки, чистая публика   и солдатня. У кого   канарейка,   у кого   роялина, кто со шкафом,   кто   с утюгом. Кадеты   на что уж   люди лояльные толкались локтями,   крыли матюгом. Забыли приличие,   бросили моду, кто   без юбки,   а кто   без носков. Бьет   мужчина   даму   в морду, солдат   полковника   сбивает с мостков. Наши наседали,   крыли по трапам., кашей   грузился   военный ешелон. Хлопнув   дверью,   сухой, как рапорт, из штаба   опустевшего   вышел он.   Глядя   на ноги, шагом   резким шел   Врангель в черной черкеске. Город бросили. На молу   голо. Лодка   шестивесельная стоит   у мола. И над белым тленом, как от пули падающий, на оба   колена упал главнокомандующий. Трижды   землю   поцеловавши, трижды   город   перекрестил. Под пули   в лодку прыгнул...   - Ваше превосходительство,   грести?   - Грести!Убрали весло. Мотор   заторкал. Пошла   весело к "Алмазу"   моторка. Пулей   пролетела   штандартная яхта. А в транспортах-галошинах   далеко,   сзади, тащились   оторванные   от станка и пахот, узлов   полтораста   накручивая за день. От родины   в лапы турецкой полиции, к туркам в дыру,   в Дарданеллы узкие, плыли   завтрашние галлиполийцы, плыли   вчерашние русские. Впе   реди   година на године. Каждого   трясись,   который в каске. Будешь   доить   коров в Аргентине, будешь   мереть   по ямам африканским. Чужие   волны   качали транспорты, флаги   с полумесяцем   бросались в очи, и с транспортов   за яхтой   гналось   "Аспиды, сперли казну   и удрали, сволочи". Уже   экипажам   оберегаться пули   шальной   надо. Два   миноносца-американца стояли   на рейде   рядом. Адмирал   трубой обвел стреляющих   гор   край: - Ол райт. И ушли   в хвосте отступающих свор, орудия на город,   курс на Босфор. В духовках солнца   горы   жаркое. Воздух   цветы рассиропили. Наши   с песней   идут от Джанкоя, сыпятся   с Симферополя. Перебивая   пуль разговор. знаменами   бой   овевая, с красными   вместе   спускается с гор песня   боевая. Не гнулась,   когда   пулеметом крошило, вставала,   бессташная,   в дожде-свинце: "И с нами   Ворошилов, первый красный офицер". Слушают   пушки,   морские ведьмы, у ле   петывая   во винты со все, как сыпется   с гор   -"готовы умереть мы за Эс Эс Эс Эр!" Начштаба   морщит лоб. Пальцы   корявой руки буквы   непослушные гнут: "Врангель   оп   раки   нут в море.   Пленных нет". Покамест   точка и телеграмме   и войне. Вспомнили   недопахано,   недожато у кого, у кого   доменные   топки да зори. И пошли,   отирая пот рукавом, расставив   на вышках   дозоры.   17   Хвалить   не заставят   не долг,   ни стих всего,   что делаем мы. Я пол-отечества мог бы   снести, а пол   отстроить, умыв. Я с теми,   кто вышел   строить   и месть в сплошной   лихорадке   буден. Отечество   славлю,   которое есть, но трижды   которое будет. Я планов наших   люблю громадьё, размаха   шаги саженьи. Я радуюсь   маршу,   которым идем в работу   и в сраженья. Я вижу   где сор сегодня гниет, где только земля простаяна сажень вижу,   из-под нее комунны   дома   прорастают. И меркнет   доверье   к природным дарам с унылым   пудом сенца и поворачиваются   к тракторам крестьян   заскорузлые сердца. И планы,   что раньше   на станциях лбов задерживал   нищенства тормоз, сегодня   встают   из дня голубого, железом   и камнем формясь. И я,   как весну человечества, рожденную   в трудах и в бою, пою   мое отечество, республику мою!   18   На девять   сюда   октябрей и маёв, под красными   флагами   праздничных шествий, носил   с миллионами   сердце мое, уверен   и весел,   горд   и торжествен. Сюда,   под траур   и плеск чернофлажий, пока   убитого   кровь горяча, бежал,   от тревоги,   на выстрелы вражьи, молчать   и мрачнеть,   и кричать   и рычать. Я здесь   бывал   в барабанах стучащий и в мертвом   холоде   слез и льдин, а чаще ещепросто   один. Солдаты башен   стражей стоят, подняв   свои   островерхие шлемы, и, злобу   в башках куполов   тая, притворствуют   церкви,   монашьи шельмы. Ночь   и на головы нам луна. Она   идет   оттуда откуда-то... оттуда,   где   Совнарком и ЦИК, Кремля   кусок   от ночи откутав, переползает   через зубцы. Вползает   на гладкий   валун, на секунду   склоняет   голову, и вновь   голова-лунь уносится   с камня   голого. Место лобноедля голов   ужасно неудобное. И лунным   пламенем   озарена мне площадь   в сияньи,   в яви   в денной... Стена   и женщина со знаменем склонилась   над теми,   кто лег под стеной. Облил   булыжники   лунный никель, штыки   от луны   и тверже   и злей, и, как нагроможденные книги,его   мавзолей. Но в эту   дверь   никакая тоска не втянет   меня,   черна и вязка,души   не смущу   мертвизной,он бьется,   как бился   в сердцах   и висках, живой   человечьей весной. Но могилы   не пускают,   и меня останавливают имена. Читаю угрюмо:   "товарищ Красин". И вижу   Париж   и из окон Дорио... И Красин   едет,   сед и прекрасен, сквозь радость рабочих,   шумящую морево. Вот с этим   виделся,   чуть не за час. Смеялся.   Снимался около... И падает   Войков,   кровью сочась,и кровью   газета   намокла. За ним   предо мной   на мгновенье короткое такой,   с каким   портретами сжились,в шинели измятой,   с острой бородкой, прошел   человек,   железен и жилист. Юноше,   обдумывающему   житье, решающему   сделать бы жизнь с кого, скажу   не задумываясь   "Делай ее с товарища   Дзержинского". Кто костьми,   кто пеплом   стенам под стопу улеглись...   А то   и пепла нет. От трудов,   от каторг   и от пуль, и никто   почти   от долгих лет. И чудится мне,   что на красном погосте товарищей   мучит   тревоги отрава. По пеплам идет,   сочится по кости, выходит   на свет   по цветам   и по травам. И травы   с цветами   шуршат в беспокойстве. - Скажите   вы здесь?   Скажите   не сдали? Идут ли вперед?   Не стоят ли?   Скажите. Достроит   комунну   из света и стали республики   вашей   сегодняшний житель?Тише, товарищи, спите... Ваша,   подросток-страна с каждой   весной   ослепительней, крепнет,   сильна и стройна. И снова   шорох   в пепельной вазе, лепечут   венки   языками лент: - А в ихних   черных   Европах и Азиях боязнь,   дремота и цепи?   Нет! В мире   насилья и денег, тюрем   и петель витьяваши   великие тени ходят,   будя   и ведя. - А вас   не тянет   всевластная тина? Чиновность   в мозгах   паутину не свила? Скажите   цела?   Скажите   едина? Готова ли   к бою   партийная сила?Спите,   товарищи, тише... Кто   ваш покой отберет? Встанем,   штыки ощетинивши, с первым   приказом:   "Вперед!"   19   Я земной шар чуть не весь   обошел,И жизнь   хороша, и жить   хорошо. А в нашей буче,   боевой, кипучей,и того лучше. Вьется   улица-змея. Дома   вдоль змеи. Улица   моя. Дома   мои. Окна   разинув, стоят магазины. В окнах   продукты: вина,   фрукты. От мух   кисея. Сыры   не засижены. Лампы   сияют. "Цены   снижены! Стала   оперяться моя   кооперация. Бьем   грошом. Очень хорошо. Грудью   у витринных   книжных груд. Моя   фамилия   в поэтической рубрике. Радуюсь я   это   мой труд вливается   в труд   моей республики. Пыль   взбили шиной губатойв моем   автомобиле мои   депутаты. В красное здание На заседание. Сидите,   не совейте, в моем   Моссовете. Розовые лица. Револьвер   желт. Моя   милиция меня   бережет. Жезлом   правит, чтоб вправо   шел. Пойду   направо. Очень хорошо. Надо мною небо. Синий   шелк! Никогда   не было так   хорошо. Тучи   кочки, переплыли летчики. Это   летчики мои. Встал,   словно дерево, я. Всыпят,   как пойдут в бои, по число   по первое. В газету   глаза: молодцы-венцы. Буржуям   под зад наддают   коленцем. Суд   жгут. Зер   гут. Идет   пожар сквозь бумажный шорох. Прокуроры   дрожат. Как хорошо! Пестрит   передовица угроз паршой. Что б им подавиться. Грозят?   Хорошо. Полки   идут, у меня на виду. Барабану   в бока бьют   войска. Нога   крепка, голова   высока. Пушки   ввозятся,идут   краснозвездцы. Приспособил   к маршу такт ноги: вра   ги   ва   ши мо   и   вра   ги. Лезут?   Хорошо. Сотрем   в порошок. Дымовой   дых   тяг. Воздуха береги. Пых-дых,   пых   тят мои фабрики. Пыши,   машина,   шибче-ка, вовек чтоб   не смолкла,побольше   ситчика моим   комсомолкам. Ветер   подул в соседнем саду. В ду   хах   про   шел. Как хо   рошо! За городом   поле. В полях   деревеньки. В деревнях   крестьяне. Бороды   веники. Сидят   папаши. Каждый   хитр. Землю попашет, попишет   стихи.   Что ни хутор, от ранних утр, работа люба. Сеют,   пекут, мне   хлеба. Доют,   пашут, ловят рыбицу. Республика наша строится,   дыбится. Другим   странам   по сто. История   пастью гроба. А моя   страна   подросток,твори,   выдумывай,   пробуй! Радость прет.   Не для вас   уделить ли нам?! Жизнь прекрасна   и   удивительна. Лет до ста   расти нам   без старости. Год от года   расти нашей бодрости. Славьте,   молот   и стих, землю молодости.   1927

thelib.ru


Смотрите также